Земля в переворотах. Дополнения. В Принстонском университете
"Миры в столкновении в свете недавних находок в археологии, геологии и астрономии" - выступление перед форумом выпускников Принстонского университета 14 октября 1953 года.
1895 и 1950 года. Время созрело для ереси.
Сто восемьдесят лет назад, в 1773 году, Пьер Симон де Лаплас (1749-1827), которому тогда было двадцать три года, стоял перед Академией наук в Париже и читал статью, в которой он доказал стабильность солнечной системы: все отклонения планет от их траекторий являются лишь следствием периодических колебаний их средних курсов; и небесный механизм заведен так, чтобы продолжаться вечно.
Современник Лапласа, Жан-Батист Ламарк (17441829), намеревался продемонстрировать в серии работ, что эта земля всегда была обителью мирной эволюции, свободной от спазматических нарушений, в противовес доминирующим взглядам его времени.
Эти идеи гармонии или стабильности в небесной и земной сферах получили распространение в девятнадцатом веке и стали основой научной мысли. В 1846 году Леверье, объявив о существовании планеты Нептун, которая сразу же после этого была обнаружена в указанной им части неба, доказал правильность гравитационной теории Ньютона и упорядоченной вселенной Лапласа. Однако в том же году, обнаружив аномалию во вращении Меркурия, накапливающуюся в одном и том же направлении, он впервые усомнился в непогрешимости этих самых законов.
Теория однородности, как ее понимали Ламарк и Хаттон и разработал Лайелл, стала краеугольным камнем дарвиновской теории, и Дарвин зашел так далеко, что сказал, что любой, кого не убедило учение Лайелла, должен воздерживаться от чтения "Происхождения видов". Принцип единообразия, или объяснение всех прошлых событий в истории земного шара с точки зрения процессов, происходящих в наше время, или отрицание катастрофических кризисов в прошлом, дали Дарвину то, в чем он больше всего нуждался для своей идеи происхождения видов: почти неограниченное время. Для того, чтобы в результате борьбы за существование или конкуренции развились новые формы, и чтобы у такого животного, как паук с множеством ног, и у людей был общий предок, потребовались неисчислимые эпохи.
К концу девятнадцатого века война между теорией эволюции и теорией творения за шесть дней, менее шести тысяч лет назад, завершилась победой теории эволюции. Единственная оставшаяся трудность, по мнению Томаса Хаксли, заключалась в том, что с момента проведения научных наблюдений на мировой арене не появилось ни одного действительно нового вида, даже в ходе экспериментов по разведению. Геологическая летопись, однако, недвусмысленно говорит об этом факте: в прошлом жили животные формы, которые больше не живут, и из форм, которые живут в нашу эпоху, многие не присутствовали в геологическом прошлом.
Теория Лапласа о происхождении солнечной системы из вращающейся туманности была заменена к концу столетия теорией катастрофического начала при столкновении Солнца с другой звездой, с образованием обломков, образующих планеты. Но авторы этой новой теории подчеркивали, что Вселенная упорядочена, и такие катаклизмы были необычайно редким явлением в космосе, и что солнечная система управляется принципом стабильности, провозглашенным Лапласом, а земля - законом единообразия, а животные и растения - законом эволюции через непрерывность.
Казалось, что, когда основные принципы были установлены, науке предстояла только работа по уточнению наблюдений и добавлению деталей для совершенствования знаний - время основных открытий закончилось.
Таковой была перспектива в 1895 году. В апреле того же года Фритьоф Нансен, пытаясь открыть Северный полюс, достиг точки менее чем в четырех градусах от него. Научный мир рассматривал открытие Северного полюса как самую желанную цель, которую еще предстоит достичь науке.
Но прежде чем Нансен, дрейфующий с 86°14' широты, добрался до своего дома в Норвегии, картина изменилась. Конрад Рентген из Вирцберга открыл рентгеновские лучи, которые проходят через непрозрачные тела. В том же 1895 году Маркони, работая в доме своего отца близ Болоньи, провел первый успешный эксперимент с беспроводной передачей. В том же году Зигмунд Фрейд опубликовал свою первую статью (совместно с Джозефом Брейером), которая привела к новому пониманию области, известной как подсознание; и в то же время Павлов внес свой вклад в психологию рефлексов.
На следующий год, еще до того, как Нансен высадился на норвежском побережье, Анри Беккерель, работая над ураном, открыл явление радиоактивности. Два года спустя за ним последовали Кюри, которые открыли радий. В 1897 году Дж.Дж. Томсон объявил, что атом делим и на самом деле является микрокосмом, и за ним последовал Резерфорд. В 1900 году Планк представил теорию квантов, или энергий, посылаемых пучками или выстрелами, а не непрерывным потоком. А в области происхождения видов в 1900 году Ван Врис объявил о мутациях в растениях, наблюдаемых впервые: процесс спонтанных изменений в живой природе принципиально отличается от процесса эволюции через непрерывность, как постулировал Дарвин.
Таким образом, за несколько лет, в результате впечатляющей серии открытий, мир — материя и энергия, живые виды и человеческая душа — открыл новые горизонты, и все, казалось, находилось в непрерывных вибрациях, столкновениях и преобразованиях: макрокосм, микрокосм и даже тонкий мир разума, все равно.
И в 1905 году Альберт Эйнштейн, которому тогда было двадцать шесть лет, предложил свое понимание физического мира, понимание, которое требовало нового ментального подхода, во свидетельство того, что эпоха фундаментальных открытий не закончилась победой Дарвина над Книгой Бытия.
С тех пор прошло еще пятьдесят лет. И вот опять, как и в конце девятнадцатого века, нам говорят, что все основы известны; эпоха фундаментальных открытий определенно закончилась, на этот раз наверняка; и нынешнему и будущим поколениям придется довольствоваться выявлением деталей, накоплением данных и добавлением десятичных знаков. И хотя захватывающее десятилетие с 1895 по 1905 год пролило свет на процессы в материи, жизни и душе, процессы, которые, безусловно, не являются инертными и отмечены спонтанностью и конфликтом, наука в ее различных отраслях приспособила новые открытия и идеи к рамкам старого великого принципа, одинаково царящего в безжизненной и живой природе: закон гармонии и невозмутимой стабильности. Настало время для ереси.
В 1950 году книга "Миры в столкновении" вызвала взрыв эмоций, почти беспрецедентный в науке. В Предисловии к книге я написал: "Гармония или стабильность в небесной и земной сферах является отправной точкой современной концепции мира, выраженной в небесной механике Ньютона и теории эволюции Дарвина. Если эти два человека науки священны, то эта книга - ересь".
Я пришел к идее, что традиции, легенды и воспоминания общего происхождения можно рассматривать так же, как мы рассматриваем в психоанализе ранние воспоминания одного человека. Я потратил на эту работу десять лет. Я обнаружил, что коллективная память человечества говорит о серии глобальных катастроф, произошедших в исторические времена. Я верил, что смогу даже определить точное время и самих виновников великих потрясений недавнего прошлого. Выводы, к которым я пришел, заставили меня пересечь границы различных областей науки - археологии, геологии и астрономии. Результатом стала книга, пролегомен. На её заключительных страницах я признал, что было поднято больше проблем, чем было решено, и я пообещал, всегда учитывая ограничения отдельного ученого, продолжить свои исследования и в этих областях. Но уже последствия факта великих глобальных катастроф на Земле, одном из небесных тел, в столь недавнее время, заставили моих критиков утверждать, говоря словами гарвардского астронома, что это был "самый удивительный пример разрушения принятых концепций в истории".
В пылу дебатов в прессе книга была объявлена "одной из самых значительных книг, написанных со времени изобретения книгопечатания", а также "худшей книгой со времени изобретения алфавита".
Полагая, что эмоциональная атмосфера не очень подходит для плодотворных дебатов, я лишь изредка вступал в полемику. Я внес краткие фактические исправления в заявления Королевского астронома и Дж.Б.С.Холдейна, опубликованные в их обзорах моей книги, и я участвовал в дебатах с вашим профессором астрономии Дж.К.Стюартом на страницах журнала Harper's (июнь 1951 года). Я выступил перед Американским философским обществом, которое на своем ежегодном собрании в апреле 1952 года провело симпозиум на тему "Некоторые неортодоксальности современной науки", и моя неортодоксальность была главной темой повестки дня. В противном случае я держал себя в стороне от словесного конфликта.
Сейчас прошло более трех с половиной лет с момента публикации книги, и я ценю возможность, предоставленную мне вашим приглашением, представить беспристрастный обзор недавних находок в трех областях, указанных в названии моего обращения.
К Содержанию книги "Земля в переворотах".
1895 и 1950 года. Время созрело для ереси.
Сто восемьдесят лет назад, в 1773 году, Пьер Симон де Лаплас (1749-1827), которому тогда было двадцать три года, стоял перед Академией наук в Париже и читал статью, в которой он доказал стабильность солнечной системы: все отклонения планет от их траекторий являются лишь следствием периодических колебаний их средних курсов; и небесный механизм заведен так, чтобы продолжаться вечно.
Современник Лапласа, Жан-Батист Ламарк (17441829), намеревался продемонстрировать в серии работ, что эта земля всегда была обителью мирной эволюции, свободной от спазматических нарушений, в противовес доминирующим взглядам его времени.
Эти идеи гармонии или стабильности в небесной и земной сферах получили распространение в девятнадцатом веке и стали основой научной мысли. В 1846 году Леверье, объявив о существовании планеты Нептун, которая сразу же после этого была обнаружена в указанной им части неба, доказал правильность гравитационной теории Ньютона и упорядоченной вселенной Лапласа. Однако в том же году, обнаружив аномалию во вращении Меркурия, накапливающуюся в одном и том же направлении, он впервые усомнился в непогрешимости этих самых законов.
Теория однородности, как ее понимали Ламарк и Хаттон и разработал Лайелл, стала краеугольным камнем дарвиновской теории, и Дарвин зашел так далеко, что сказал, что любой, кого не убедило учение Лайелла, должен воздерживаться от чтения "Происхождения видов". Принцип единообразия, или объяснение всех прошлых событий в истории земного шара с точки зрения процессов, происходящих в наше время, или отрицание катастрофических кризисов в прошлом, дали Дарвину то, в чем он больше всего нуждался для своей идеи происхождения видов: почти неограниченное время. Для того, чтобы в результате борьбы за существование или конкуренции развились новые формы, и чтобы у такого животного, как паук с множеством ног, и у людей был общий предок, потребовались неисчислимые эпохи.
К концу девятнадцатого века война между теорией эволюции и теорией творения за шесть дней, менее шести тысяч лет назад, завершилась победой теории эволюции. Единственная оставшаяся трудность, по мнению Томаса Хаксли, заключалась в том, что с момента проведения научных наблюдений на мировой арене не появилось ни одного действительно нового вида, даже в ходе экспериментов по разведению. Геологическая летопись, однако, недвусмысленно говорит об этом факте: в прошлом жили животные формы, которые больше не живут, и из форм, которые живут в нашу эпоху, многие не присутствовали в геологическом прошлом.
Теория Лапласа о происхождении солнечной системы из вращающейся туманности была заменена к концу столетия теорией катастрофического начала при столкновении Солнца с другой звездой, с образованием обломков, образующих планеты. Но авторы этой новой теории подчеркивали, что Вселенная упорядочена, и такие катаклизмы были необычайно редким явлением в космосе, и что солнечная система управляется принципом стабильности, провозглашенным Лапласом, а земля - законом единообразия, а животные и растения - законом эволюции через непрерывность.
Казалось, что, когда основные принципы были установлены, науке предстояла только работа по уточнению наблюдений и добавлению деталей для совершенствования знаний - время основных открытий закончилось.
Таковой была перспектива в 1895 году. В апреле того же года Фритьоф Нансен, пытаясь открыть Северный полюс, достиг точки менее чем в четырех градусах от него. Научный мир рассматривал открытие Северного полюса как самую желанную цель, которую еще предстоит достичь науке.
Но прежде чем Нансен, дрейфующий с 86°14' широты, добрался до своего дома в Норвегии, картина изменилась. Конрад Рентген из Вирцберга открыл рентгеновские лучи, которые проходят через непрозрачные тела. В том же 1895 году Маркони, работая в доме своего отца близ Болоньи, провел первый успешный эксперимент с беспроводной передачей. В том же году Зигмунд Фрейд опубликовал свою первую статью (совместно с Джозефом Брейером), которая привела к новому пониманию области, известной как подсознание; и в то же время Павлов внес свой вклад в психологию рефлексов.
На следующий год, еще до того, как Нансен высадился на норвежском побережье, Анри Беккерель, работая над ураном, открыл явление радиоактивности. Два года спустя за ним последовали Кюри, которые открыли радий. В 1897 году Дж.Дж. Томсон объявил, что атом делим и на самом деле является микрокосмом, и за ним последовал Резерфорд. В 1900 году Планк представил теорию квантов, или энергий, посылаемых пучками или выстрелами, а не непрерывным потоком. А в области происхождения видов в 1900 году Ван Врис объявил о мутациях в растениях, наблюдаемых впервые: процесс спонтанных изменений в живой природе принципиально отличается от процесса эволюции через непрерывность, как постулировал Дарвин.
Таким образом, за несколько лет, в результате впечатляющей серии открытий, мир — материя и энергия, живые виды и человеческая душа — открыл новые горизонты, и все, казалось, находилось в непрерывных вибрациях, столкновениях и преобразованиях: макрокосм, микрокосм и даже тонкий мир разума, все равно.
И в 1905 году Альберт Эйнштейн, которому тогда было двадцать шесть лет, предложил свое понимание физического мира, понимание, которое требовало нового ментального подхода, во свидетельство того, что эпоха фундаментальных открытий не закончилась победой Дарвина над Книгой Бытия.
С тех пор прошло еще пятьдесят лет. И вот опять, как и в конце девятнадцатого века, нам говорят, что все основы известны; эпоха фундаментальных открытий определенно закончилась, на этот раз наверняка; и нынешнему и будущим поколениям придется довольствоваться выявлением деталей, накоплением данных и добавлением десятичных знаков. И хотя захватывающее десятилетие с 1895 по 1905 год пролило свет на процессы в материи, жизни и душе, процессы, которые, безусловно, не являются инертными и отмечены спонтанностью и конфликтом, наука в ее различных отраслях приспособила новые открытия и идеи к рамкам старого великого принципа, одинаково царящего в безжизненной и живой природе: закон гармонии и невозмутимой стабильности. Настало время для ереси.
В 1950 году книга "Миры в столкновении" вызвала взрыв эмоций, почти беспрецедентный в науке. В Предисловии к книге я написал: "Гармония или стабильность в небесной и земной сферах является отправной точкой современной концепции мира, выраженной в небесной механике Ньютона и теории эволюции Дарвина. Если эти два человека науки священны, то эта книга - ересь".
Я пришел к идее, что традиции, легенды и воспоминания общего происхождения можно рассматривать так же, как мы рассматриваем в психоанализе ранние воспоминания одного человека. Я потратил на эту работу десять лет. Я обнаружил, что коллективная память человечества говорит о серии глобальных катастроф, произошедших в исторические времена. Я верил, что смогу даже определить точное время и самих виновников великих потрясений недавнего прошлого. Выводы, к которым я пришел, заставили меня пересечь границы различных областей науки - археологии, геологии и астрономии. Результатом стала книга, пролегомен. На её заключительных страницах я признал, что было поднято больше проблем, чем было решено, и я пообещал, всегда учитывая ограничения отдельного ученого, продолжить свои исследования и в этих областях. Но уже последствия факта великих глобальных катастроф на Земле, одном из небесных тел, в столь недавнее время, заставили моих критиков утверждать, говоря словами гарвардского астронома, что это был "самый удивительный пример разрушения принятых концепций в истории".
В пылу дебатов в прессе книга была объявлена "одной из самых значительных книг, написанных со времени изобретения книгопечатания", а также "худшей книгой со времени изобретения алфавита".
Полагая, что эмоциональная атмосфера не очень подходит для плодотворных дебатов, я лишь изредка вступал в полемику. Я внес краткие фактические исправления в заявления Королевского астронома и Дж.Б.С.Холдейна, опубликованные в их обзорах моей книги, и я участвовал в дебатах с вашим профессором астрономии Дж.К.Стюартом на страницах журнала Harper's (июнь 1951 года). Я выступил перед Американским философским обществом, которое на своем ежегодном собрании в апреле 1952 года провело симпозиум на тему "Некоторые неортодоксальности современной науки", и моя неортодоксальность была главной темой повестки дня. В противном случае я держал себя в стороне от словесного конфликта.
Сейчас прошло более трех с половиной лет с момента публикации книги, и я ценю возможность, предоставленную мне вашим приглашением, представить беспристрастный обзор недавних находок в трех областях, указанных в названии моего обращения.
К Содержанию книги "Земля в переворотах".