Годовщина.
«И вот с боем мы врываемся в местечко Питомник. Сколько жив буду, не забыть мне то аэродромное поле в Питомнике. Фашисты свезли сюда своих раненых, но эвакуировать их в Германию не успели. Раненые немцы погибали, замерзая на запорошенном снегом бетоне. Тысячи людей, замерзающих заживо... Некоторые ползли по аэродромному полю, опираясь на руки, с которых уже отвалились пальцы...
Смотрит на меня тускнеющими глазами немец, у которого носа практически нет и лицо отморожено, который не может двигать челюстью, худой и обросший, у [65] которого еще не смерзся мозг и еще еле-еле бьется сердце... Вынести не могу, как мучается человек, взглядом вымаливая пулю, но добить его не поднимается рука... Другой свалился сам и уйдет в спасительное небытие через десять-пятнадцать минут... Спасти их невозможно: это уже необратимый процесс умирания, все конечности отморожены...
И стыдно мне этих мыслей, стыдно непрошеной жалости. Как бы кто из ребят наших не заметил: ведь у меня погиб друг, и я должен мстить!.. И вдруг вижу: один наш солдат так же испуганно, как я, смотрит в глаза немцу, который стоит на четвереньках. Оба смотрят то в глаза друг другу, то на пистолет, который в руках у солдата. Немец даже кивнуть не может, закоченел. Глазами моргнул: «Да...» Солдат выстрелил ему в висок... Человек уже мертвый, а не падает — смерзся. Стоит как «козлина», как «скамейка», из пробитой головы не идет кровь... Мы скорей уходили оттуда, чтобы не смотреть на мучения тысяч умирающих немцев...
На аэродроме в Питомнике — горы посылок, подготовленных для отправки в Германию. В них — награбленные ценности... [67]
Сам Питомник — несколько дворов. Но оказалось важным другое. Здесь была сосредоточена у фашистов автотранспортная техника, аккуратно законсервированная и установленная строгими рядами по подразделениям, — около семнадцати тысяч единиц! Со стороны было похоже на небольшой город с улицами, кварталами...
Заходим с Худайбергеновым Фуатом в один блиндаж. Настоящие апартаменты. И кухня, и спальня, и туалет тебе тут! Духами пахнет. Разные напитки и в бутылках, и во фляжках, и в термосах. Кофе еще теплый. На полу валяются порнографические открытки, правда, я тогда не знал такого слова. В коробке — на одной из двухспальных кроватей — собачка. Лохматая, сослепительно белой кудрявой шерстью. Дрожит чего-то. Да, неплохо — причем до самого последнего момента — были устроены генералы тех замерзающих на аэродромном поле немецких солдат... В наших вещмешках была трофейная колбаса. Дали мы собачке колбасы и вышли. Закрыли дверь и написали углем: «Заминировано». Жалко, если кто-нибудь из наших сгоряча пристрелит дрожащую собачку. Собачка-то здесь при чем? <…>
Зашли в другой блиндаж. Тут проживали, наверное, холуи генералов, ничего интересного вроде бы нет. Но в одном углу — мне показалось — под толстым слоем одеял лежит на боку с поджатыми коленками человек. Я показал Фуату. Он кивнул: «Да». Отворачиваю одеяло за угол — лежит немецкий офицер в новом обмундировании.
— Хальт! Хенде хох! — подаю команду.
Офицер сел, смотрит на нас.
— Хальт, хальт, — показываю ему автоматом на руки, чтоб сдавался, значит, в плен.
Офицер вроде хочет встать, опершись левой рукой, но правую вдруг резко к кобуре... Что ж, не хочешь, как хочешь — короткая очередь из автомата не дала офицеру вытащить парабеллум. Вышли мы из блиндажа, решив быть более осторожными. Так можно и нарваться...
В Питомнике мы обнаружили машину с шоколадом. Кому он предназначался? Уж, конечно, не тем немецким солдатам, которые грызли лошадиные копыта, чтоб не умереть с голоду... Потом попалась машина, груженная Железными крестами и другими орденами, медалями, эмблемами... [68]
После Питомника был Гумрак. Фашисты оставили станцию после непродолжительного сопротивления. Заходим в концентрационный лагерь для советских военнопленных. Часть людей была на грани смерти, но все же живые, и их срочно вывезли в госпиталь. Несколько тысяч наших было замучено здесь... Я видел эти тысячи — штабелями сложенные в открытом поле...
Один ужас сменяется другим. Как выдюжить мне этот кошмар? Если от пули не погибнешь, то обязательно сойдешь с ума! Если останусь живым, напишу книгу... Буду рисовать войну такую, какая она есть, — совсем без романтики.
От Гумрака до Сталинграда всего пятнадцать километров. Фашисты совсем не сопротивляются — бегут.
Первое февраля 1943 года. Подходим к окраинам Сталинграда...».
Источник: Абдулин М. От Сталинграда до Днепра, - М.: Яуза, 2005. С. 119-124.
Еще день шла зачистка города, 2 февраля.
Смотрит на меня тускнеющими глазами немец, у которого носа практически нет и лицо отморожено, который не может двигать челюстью, худой и обросший, у [65] которого еще не смерзся мозг и еще еле-еле бьется сердце... Вынести не могу, как мучается человек, взглядом вымаливая пулю, но добить его не поднимается рука... Другой свалился сам и уйдет в спасительное небытие через десять-пятнадцать минут... Спасти их невозможно: это уже необратимый процесс умирания, все конечности отморожены...
И стыдно мне этих мыслей, стыдно непрошеной жалости. Как бы кто из ребят наших не заметил: ведь у меня погиб друг, и я должен мстить!.. И вдруг вижу: один наш солдат так же испуганно, как я, смотрит в глаза немцу, который стоит на четвереньках. Оба смотрят то в глаза друг другу, то на пистолет, который в руках у солдата. Немец даже кивнуть не может, закоченел. Глазами моргнул: «Да...» Солдат выстрелил ему в висок... Человек уже мертвый, а не падает — смерзся. Стоит как «козлина», как «скамейка», из пробитой головы не идет кровь... Мы скорей уходили оттуда, чтобы не смотреть на мучения тысяч умирающих немцев...
На аэродроме в Питомнике — горы посылок, подготовленных для отправки в Германию. В них — награбленные ценности... [67]
Сам Питомник — несколько дворов. Но оказалось важным другое. Здесь была сосредоточена у фашистов автотранспортная техника, аккуратно законсервированная и установленная строгими рядами по подразделениям, — около семнадцати тысяч единиц! Со стороны было похоже на небольшой город с улицами, кварталами...
Заходим с Худайбергеновым Фуатом в один блиндаж. Настоящие апартаменты. И кухня, и спальня, и туалет тебе тут! Духами пахнет. Разные напитки и в бутылках, и во фляжках, и в термосах. Кофе еще теплый. На полу валяются порнографические открытки, правда, я тогда не знал такого слова. В коробке — на одной из двухспальных кроватей — собачка. Лохматая, сослепительно белой кудрявой шерстью. Дрожит чего-то. Да, неплохо — причем до самого последнего момента — были устроены генералы тех замерзающих на аэродромном поле немецких солдат... В наших вещмешках была трофейная колбаса. Дали мы собачке колбасы и вышли. Закрыли дверь и написали углем: «Заминировано». Жалко, если кто-нибудь из наших сгоряча пристрелит дрожащую собачку. Собачка-то здесь при чем? <…>
Зашли в другой блиндаж. Тут проживали, наверное, холуи генералов, ничего интересного вроде бы нет. Но в одном углу — мне показалось — под толстым слоем одеял лежит на боку с поджатыми коленками человек. Я показал Фуату. Он кивнул: «Да». Отворачиваю одеяло за угол — лежит немецкий офицер в новом обмундировании.
— Хальт! Хенде хох! — подаю команду.
Офицер сел, смотрит на нас.
— Хальт, хальт, — показываю ему автоматом на руки, чтоб сдавался, значит, в плен.
Офицер вроде хочет встать, опершись левой рукой, но правую вдруг резко к кобуре... Что ж, не хочешь, как хочешь — короткая очередь из автомата не дала офицеру вытащить парабеллум. Вышли мы из блиндажа, решив быть более осторожными. Так можно и нарваться...
В Питомнике мы обнаружили машину с шоколадом. Кому он предназначался? Уж, конечно, не тем немецким солдатам, которые грызли лошадиные копыта, чтоб не умереть с голоду... Потом попалась машина, груженная Железными крестами и другими орденами, медалями, эмблемами... [68]
После Питомника был Гумрак. Фашисты оставили станцию после непродолжительного сопротивления. Заходим в концентрационный лагерь для советских военнопленных. Часть людей была на грани смерти, но все же живые, и их срочно вывезли в госпиталь. Несколько тысяч наших было замучено здесь... Я видел эти тысячи — штабелями сложенные в открытом поле...
Один ужас сменяется другим. Как выдюжить мне этот кошмар? Если от пули не погибнешь, то обязательно сойдешь с ума! Если останусь живым, напишу книгу... Буду рисовать войну такую, какая она есть, — совсем без романтики.
От Гумрака до Сталинграда всего пятнадцать километров. Фашисты совсем не сопротивляются — бегут.
Первое февраля 1943 года. Подходим к окраинам Сталинграда...».
Источник: Абдулин М. От Сталинграда до Днепра, - М.: Яуза, 2005. С. 119-124.
Еще день шла зачистка города, 2 февраля.